Когда мать оставила наш дом, отца и нас, мне было шесть, а брату восемь. Даже в том возрасте я понимала, почему она ушла от отца, но не могла понять, почему ушла от нас. Разве мать бросает своих детей?
Отец бил мать. Бил и меня, и брата. У меня сложилось мнение, что все мужчины бьют жён и детей…
После ухода матери я поняла: без неё дом — всего лишь четыре стены. Никто больше не звал по утрам: «Умойтесь, завтрак готов». Никто не спрашивал, не голодна ли я, даже если я не ела целыми днями. Больнее всего было понять, что без запаха матери дети взрослеют в один миг, сколько бы им ни было лет. Я повзрослела в шесть лет.
Примерно через десять дней после ухода матери к нам пришла полиция. По их словам, мать покончила с собой. В руке она крепко сжимала конверт. На нём было написано: «Передать дочери и сыну».
Я тогда не умела читать — как же мне было читать? Брат прочитал. Я плакала, слушая письмо. Брат тоже плакал.
Уйдя от нас, мать пошла в дом своего отца. Отец её сильно рассердился. Выходит, женщина должна была сидеть в своём доме; даже если рот полон крови, она должна была сказать: «Я пила красный шербет». Мать умоляла деда: «Поживу у вас месяц, потом найду выход, возьму детей и начну новую жизнь».
Но дед твердил: как это женщина будет жить одна? Честь деда стала бы пятикопеечной, он больше не смог бы показаться людям; лучше бы дочь умерла. В тот вечер мама повесилась. Об этом много лет спустя, перед смертью, рассказала мне бабушка. Мне тогда было девятнадцать.
Узнав о смерти матери, отец ничуть не опечалился. Сказал, что отдаст нас в детский дом. Мы с тех пор будем жить там — это будет наш дом. Брат и сестра могут разлучиться, забыть друг друга и через годы не узнать — поэтому мы оба должны были хранить письмо матери.
Но прежде чем я успела спросить, как нам двоим хранить одно письмо, брат разрезал его ножницами пополам. Начала предложений отдал мне. Раз у меня были начала, научившись читать, я должна была угадывать продолжение. Брат и так уже выучил письмо наизусть.
Узнав о детском доме, тётя пришла к отцу: «Девочку туда не отдают. Я заберу Хаят и выращу сама». Когда я стала жить у тёти, я поняла, почему девочку не отдают в детский дом: девочка — это бесплатная прислуга, которой велят работать по дому. Тётя даже по имени меня не звала. Моим именем стало «Иди сюда»: «Иди сюда, принеси воды… Иди сюда, вымой посуду…»
Раз в месяц брат навещал меня у тёти. Говорил, что в детском доме ему хорошо. Я тоже говорила, что мне хорошо — не хотела его огорчать. Может, и он говорил «мне хорошо», чтобы я не расстраивалась? Спросить так и не осмелилась.
Я пошла в школу. Первой в классе научилась читать. Как же иначе — мне нужно было прочитать письмо матери. Часть, оставшаяся у меня, начиналась: «Хаят, моя прекрасная дочь, я тебя…» Каждую ночь в постели я пыталась закончить эту фразу:
«Хаят, моя прекрасная дочь, я так тебя люблю.»
«Хаят, моя прекрасная дочь, я так по тебе скучаю.»
«Хаят, моя прекрасная дочь, я жду тебя.»
По слову, которое я добавляла, я строила мечты. В мечтах я была очень счастлива. Разве человек мечтает о горечи?
Я окончила среднюю школу. Тётя сказала, что в школу я больше не пойду. Но я хотела учиться — встать на ноги и жить с братом в одном доме.
Тем летом жена дяди Хасана, соседского бакалейщика с тремя детьми, умерла от рака. Я очень горевала. Что станут делать трое детей — где возьмут материнский запах? Почему умирают матери? Забудут ли те трое свои имена, как я, и станут ли «Иди-сюда»?
Пока я жалела детей, оказалось, что меня уже просватали за их отца. За восемь браслетов и три тысячи лир меня продали дяде Хасану. Для официального брака я была слишком мала, но через сорок дней нас поженили по религиозному обряду.
Мне было пятнадцать. Я была женой дяди Хасана. У меня было трое детей — двух, пяти и шести лет. А тётя настаивала, чтобы у нас появился общий ребёнок… Мне тоже нужно было родить, чтобы место моё упрочилось и дядя Хасан не глядел на других женщин.
Первую пощёчину от дяди Хасана я получила за то, что назвала его «дядя Хасан». Разве жена зовёт мужа «дядей»? Потеряв мать в шесть лет, я научилась молчать. Поэтому вопрос «Разве мужчина зовёт пятнадцатилетнюю девочку женой?» я не задала — промолчала.
Когда дядя Хасан ударил меня, все трое детей обхватили его ноги: «Не бей нашу сестру Хаят — она с нами играет, сказки рассказывает», — умоляли они. Я была старшей сестрой этих детей. А сказками я называла свои мечты.
Когда дядя Хасан ушёл из дома, я встала перед зеркалом — буду учиться говорить «Хасан». Каждый раз, произнося «Хасан», перед глазами вставали его выпавшие волосы, очки, сползшие на нос, и большой живот. При каждом «Хасан» мне становилось стыдно, будто я согрешила, и я не могла так его назвать. Пока я упражнялась, подошёл шестилетний сын дяди Хасана: «Сестра Хаят, мама звала папу бей — ты тоже говори бей», — подбодрил он меня.
«Бей» — конечно, «бей» было бы лучше. Я наклонилась и поцеловала черноглазого Сами, который слушал мои мечты как сказки. Позвала пятилетнюю Элиф и двухлетнюю Захру и начала им сказку. В тот день я начала так: «Жила-была шестилетняя девочка по имени Нагыл. Нагыл потеряла мать. Она искала её повсюду и, не найдя, ушла в страну мечтаний. Там Нагыл была так счастлива, что больше не вернулась в настоящий мир.»
В моей сказке Нагыл всегда была счастлива, всегда улыбалась. Каждый день я рассказывала детям эту сказку. Мы были очень счастливы.
Дядя Хасан тоже был хорошим. Теперь я звала его «Бей». Время от времени он сердился, но я понимала почему: вместо женщины он купил за восемь браслетов и три тысячи лир сказочницу-сестру.
Брат навещал меня. Каждый раз хотел отдать мне свою половину письма матери. Я не брала. Боялась: прочту другую половину — и будто выпаду из страны мечтаний в жестокий настоящий мир и буду несчастна. Все мои мечты держались на той другой половине.
Когда мне исполнилось сорок, дети, слушавшие мои сказки, уже выросли. Сами стал врачом и уехал по назначению в другой город. В трудные минуты он звонил: «Сестра Хаят, расскажи мне сказку».
Элиф стала учительницей и вышла замуж. У меня появилась внучка. Очень хотели назвать её Хаят — я не позволила. Элиф сказала: «Тогда пусть зовут Нагыл». Так внучку и назвали Нагыл.
Младшая дочь Захра стала ветеринаром. «Сестра Хаят, какое бы животное ни беспокоилось — рассказываю сказку, и оно успокаивается», — говорила она. Захра тоже вышла замуж, и у меня появился внук.
Когда мне исполнилось сорок пять, дядя Хасан — мой Бей — умер. Я горевала. Последними его словами были: «Сделай дозволенным то, что я тебе должен». Я простила его от всего сердца. Он был хорошим человеком.
Но я не могу простить
тем, кто не видит греха в замужестве пятнадцатилетних девочек, и тем, кто их поддерживает;
тем, кто считает развод дочери бесчестьем, хотя знает, что она каждый день подвергается насилию, и тем, кто оправдывает эту мысль;
тем, кто безжалостен к своим детям, оставшимся беспомощными и безнадёжными, как раненые птицы, и тем, кто их поддерживает —
этого я простить не могу.
Мораль: Слепой обычай и ложное понятие «чести» могут погубить жизнь женщины, жизнь ребёнка. Закрывающие глаза на ранние браки, насилие и равнодушие — соучастники этого зла.
Рассказы взяты из открытых интернет-источников, а иллюстрации созданы с помощью ИИ.